Версия для печати 1127 Материалы по теме
Управление инновациями за рубежом и в России

Понимание, что инновациями можно управлять, не так уж и старо: специальная инновационная политика как термин и явление появилась уже после Второй мировой войны. В статье пойдет речь о том, почему государства стали уделять особое внимание созданию систем управления инновациями, как они подходили к реализации этих намерений и как этот процесс протекает в России.

Дан Станиславович МЕДОВНИКОВ,
директор Института менеджмента инноваций НИУ «Высшая школа экономики»

История инновационных систем

Идея о том, что государству нужно не просто вкладываться в НИОКР, но и управлять внедрением научно-технических разработок в экономику, стала актуальной после Второй мировой войны. Однако к проведению системной государственной политики в этой сфере, к встраиванию в нее ведомств и специальных инструментов поддержки бизнеса отдельные государства приступили лишь через 30 лет, когда у них возникло желание получить экономическую отдачу от многочисленных изобретений, сделанных на государственные, а по сути, общественные вложения в исследования и разработки.

Безусловный лидер в сфере управления инновациями — США, хотя и в СССР действовала довольно серьезная система (существовал госкомитет по науке и технике, отраслевая наука, связанная с производством). Правда, в советской системе отсутствовала самая последняя фаза инновационного цикла — рыночная. Поскольку система была административно-командной, то сигнал от потребителя разработчику и производителю был сильно ослаблен. Это позволило достигнуть хороших результатов только в отдельных государственных мегапроектах — например, в космонавтике и военной сфере.

США начали строить свою национальную инновационную систему раньше других. После Второй мировой войны Америка оказалась в выигрышном положении — на ее территории не велись военные действия, доля страны в мировой экономике увеличилась, она испытала ощутимый приток талантливых людей и технологий. Поэтому к концу 60‑х, когда началась пятая технико-экономическая волна, США сумели виртуозно воспользоваться ситуацией: они, создавая новые институты поддержки инноваций, получили венчурную индустрию, Силиконовую долину, микроэлектронную промышленность, ЭВМ, а затем персональные компьютеры и интернет.

Многие компании Силиконовой долины росли на оборонных заказах, позже на рынок были пущены пенсионные деньги, произошла эмансипация интеллектуальной собственности, созданной за госсчет, и в сектор хлынули частные инвестиции. Родился так называемый закон Бая — Доула: интеллектуальная собственность, созданная на средства государства, либерализовывается — отдается разработчикам, если государство само не находит ей применения и не считает эти знания принципиально важными для безопасности. Далее разработчики ее коммерциализируют — создают и развивают на ее основе новый бизнес. Результатом такой политики стало появление сильных корпораций на совершенно новых рынках, связанных с пятой волной, — Intel, Microsoft и других.

Осознав, что они теряют конкурентоспособность на новых суперприбыльных рынках, прочие страны — прежде всего европейские, а чуть позже и азиатские — бросились вдогонку и начали копировать элементы американской системы. Но поскольку они вошли в процесс на более поздней стадии волны, то получили более скромную экономическую отдачу. Появились и так называемые новые инновационные страны. Яркие примеры — Израиль и Финляндия. Они стали выстраивать собственные инновационные системы, и в примерно тридцатилетнем горизонте добились очевидного успеха. У них происходило обновление промышленности, появлялись новые отрасли, в итоге они успевали за научно-техническим прогрессом и повышали конкурентоспособность своих экономик.

31.png

В России

Именно в тот момент, когда в мире разворачивалась волна создания национальных инновационных систем, распался СССР и в России начался переход к рыночной экономике.

Бизнес к технологическим инновациям прибегает в последнюю очередь: это мощный, но одновременно очень рисковый способ конкурентной борьбы. Он дорог, труднопрогнозируем и растянут во времени: в некоторых отраслях замена технологических основ производства имеет 10-, 20- и даже 50-летний цикл. Государству в 90-е годы тоже было не до этого, да и ресурсов на вложения в инновации в тот период объективно не имелось.

В нулевые годы в России благодаря росту цен на углеводородное сырье сложилась благоприятная финансово-экономическая ситуация. Причем к этому времени в частном секторе уже появилось некоторое количество технологических бизнесов, занявшихся инновациями. То есть, с одной стороны, у государства появились деньги, с другой —подрос слой технологических компаний новой России. Наша элита наконец начала задумываться об управлении инновациями. Первоначально эталоном для создания системы управления инновациями для нас стала Америка. К этому времени какие-то отдельные элементы поддержки стартапов в России уже существовали — в частности, фонд Бортника и Европейский банк реконструкции и развития. Фонд Бортника доказал свою эффективность — подавляющее большинство компаний, которые чего-то добились, в начале своего пути так или иначе пользовались его грантами. Единственный минус фонда — низкая капитализация: 1–2, а в лучшие годы 5–7 миллиардов рублей — это в сравнении с аналогичными фондами других стран ничтожно мало.

Американцы утверждают, что главное назначение национальной инновационной системы — создавать великие компании. В России это поняли поздно — первое время мы главным образом пытались спасти остатки советской науки, трудоустроить ученых и выпускников и так далее. То есть, с одной стороны, не было нужной фокусировки действий, с другой — мы вразнобой копировали элементы зарубежных инновационных систем вместо того, чтобы пошагово, в нужный момент включать необходимые инструменты, оказывающие поддержку компаниям на каждом этапе их существования. Так, независимо друг от друга в России были созданы «Сколково», «Роснано», РВК, фонд Бортника, Российский фонд технологического развития, фонд «ВЭБ-Инновации», стала внедряться кластерная политика, техплатформы.

Мы испробовали все инструменты инновационной политики. Однако сегодня, несмотря на то что набор инструментов у нас полный, инновационной экономики так и не появилось.

Уже сейчас понятно, что стратегия инновационного развития, обозначающая, каких горизонтов мы должны достигнуть к 2020 году, провалилась. На мой взгляд, причины провала ясны: копирование, сжатые сроки (напомним, что Финляндии и Израилю потребовалось более четверти века, а у нас инновационную экономику хотели построить едва ли не за десятилетие), недостаточное финансирование. Если мы хотим перевести экономику на инновационные рельсы, значит, новые отрасли и компании должны занимать все большую долю в ВВП (при сокращении сырьевой его составляющей). Достичь такого макроэкономического сдвига дешево невозможно. Начиная с 2008 года государство вложило в инновационную политику не больше 300 миллиардов рублей. Ежегодные затраты можно сравнить с оборотом крупной фирмы. А из-за несогласованности действий, строительства системы частями, с разной логикой мы получили еще и низкую эффективность вложенных средств.

Практика показывает, что почти ни одна добившаяся успеха компания по всем этажам так называемого инновационного лифта (от поддерживающего стартапы фонда Бортника и до создающего производства «Роснано») пока не проехалась. Потому что после первого этапа, когда компания уже создана и для нее наступает стадия масштабирования бизнеса, помогать должны другие институты. Они должны подхватывать компанию и передавать ее друг другу с рук на руки, а этого не происходит. В том числе и потому, что у каждого из этих инструментов, за исключением фонда Бортника, очень ограниченный функционал. РВК занималась преимущественно венчуром, «Роснано» — только нанотехнологиями и так далее. На мой взгляд, сейчас было бы правильно «поиграть мандатами» — расширить функционал каждого инструмента. Исключения — фонд Бортника и Фонд развития промышленности (ФРП). Нацелить ФРП на средние компании было очень правильным политическим решением. Но опять же, у него слишком маленькая капитализация — всего 20 миллиардов рублей. Фонд работает в сфере промышлености и средних компаний, а здесь нужны совсем другие масштабы.

К причинам неудач нашей инновационной политики относится и отсутствие понимания того, что мы находимся в поздней фазе технико-экономической волны. Здесь уже нет такой отдачи от стартапов и венчура, они лучше работают на более ранних стадиях, и они еще сыграют свою роль лучше, но не сегодня. Зато актуальнее работа со зрелыми фирмами и создание инструментария, необходимого для их дальнейшего продвижения.

Консьерж-менеджмент

Если мы посмотрим на более успешные инновационные страны, то большинство из них (и в Европе, и в Азии) еще лет 5–7 назад начали смещать акцент на более зрелые стадии инновационного процесса — то есть на поддержку среднего технологического бизнеса. В США занимались этим всегда, не объявляя никаких программ: следили за развитием компании и в нужный момент давали госзаказ, вбрасывали деньги, а затем масштабировали эту схему на остальные компании, при необходимости корректируя законодательство.

Еще в 1980-х годах американский экономист Дэвид Берч, изучая средние быстрорастущие компании, которые он назвал «газелями», сделал вывод, что они вносят существенный вклад в рост экономики. Исследователь Херманн Симон, исследуя средний немецкий бизнес, пришел к аналогичному выводу — он назвал выдающиеся инновационные компании, являющиеся глобальными лидерами в своих нишах и демонстрирующие устойчивое развитие в течение десятков лет, «скрытыми чемпионами». Он также выяснил, что эти компании обеспечивают львиную долю экспорта и вносят большой вклад в ВВП страны.

Каковы отличия «газелей» и «скрытых чемпионов» от других средних компаний? Они быстро растут, они очень инновационны. Кроме того, они стабильно увеличивают экспорт своей продукции и являются глобальными игроками. У них много новых продуктов и происходит постоянное обновление линейки товаров.

Если системы дальнейшего выращивания, поддержки инновационных компаний, достигших средних размеров нет, то велик риск не получить от инноваций макроэкономического эффекта: множество стартапов не заменят одного «скрытого чемпиона». Вообще это сильный концептуальный шок для экономического мейнстрима, в том числе и нашего. Считается, что помогать стартапу нормально, но вот оказывать адресную поддержку уже взрослой, зубастой, быстрорастущей, имеющей экспортный потенциал компании не совсем правильно. Когда с этой мыслью все-таки смирились, задались вопросом: какая поддержка нужна таким бизнесам?

Опыт, в том числе США и Китая, которые дольше других занимаются разработкой этого направления, показывает, что простыми государственными решениями (например, дать денег) можно только ухудшить ситуацию: на этом этапе уже нужна персональная работа с компанией. Это так называемый консьерж-менеджмент, когда специалист в институте, фонде или государственном органе в постоянном режиме курирует конкретную компанию, смотрит, что ей необходимо, и оперативно реагирует на потребности. И только после отработки определенного количества компаний успешная методика закрепляется каким-то институциональным изменением.

В настоящее время десятки стран имеют системы для поддержки средних компаний. Кое-где эти программы очень жесткие, например в Южной Корее. Там первоначально было запущено семь программ для средних компаний разной величины, позднее их сократили до трех: средние, но недостаточно устойчивые и быстрорастущие; устойчивые и быстрорастущие (аналог компаний, участвующих в российском рейтинге «ТехУспех»); «скрытые чемпионы». Каждая программа предусматривает разные инструменты поддержки. Корейский опыт показывает, что эти инструменты работают и поддерживаемые в рамках программ компании темпов роста не теряют. Об опыте других стран, где программы существуют всего 3–4 года, выводы делать пока рано.

Национальные чемпионы

Наше государство средние компании (в мировом масштабе это фирмы с оборотом от 2 до 20 миллиардов рублей, у нас их почему-то уже принято относить к крупным) не видело — под них не выстраивалась политика, не создавались инструменты. Только с прошлого года Россия начала двигаться в этом направлении. Речь идет о приоритетном проекте Минэкономразвития России «Поддержка частных высокотехнологических компаний-лидеров» («Национальные чемпионы»). Для участия в этом проекте было отобрано 30 лучших из 220 компаний, входящих в национальный рейтинг высокотехнологичных быстроразвивающихся компаний «ТехУспех».

Для «ТехУспеха» компании отбирались с точки зрения успешности их прошлого — темпы развития на протяжении нескольких лет, количество НИОКР, а для участия в «Национальных чемпионах» отбор происходил с учетом стратегий и амбиций компаний. Минэкономики России поставил этим компаниям очень серьезные KPI — по итогам 2020 года не менее двух компаний проекта должны выйти на объемы продаж не менее миллиарда долларов в год каждая, а не менее десяти — свыше 500 миллионов долларов в год каждая. При этом как минимум 15 компаний должны показать четырехкратный рост объема высокотехнологичного экспорта.

Но такие высокие KPI вовсе не главная проблема. В России пока только формируется культура общения государства с бизнесом. Диалогу, сотрудничеству приходится учиться и чиновникам, и self-made-предпринимателям — пока в рамках проекта это получается.

Важно понимать, что в ближайшее время подъема новой, шестой, волны не будет. К ней, конечно, надо готовиться и пестовать стартапы и венчурную индустрию — завтра они, может быть, выстрелят. А сегодня стоит заняться средним технологическим бизнесом. Если из него вырастут крупные частные технологические корпорации, лидеры на глобальном рынке, и если их будут десятки, тогда появится спрос и на стартапы, и на услуги сектора исследований и разработок. И доля частного финансирования в секторе НИОКР наконец вырастет. Тот же путь в свое время прошли США. В 1960-е годы расстановка сил там была немногим лучше, чем у нас: более 70% финансирования приходилось на государство, остальное — на частный бизнес. Спустя примерно 30 лет соотношение было прямо противоположным, а экономика стала инновационной.

Технико-экономические волны

Начиная с английской промышленной революции прошло пять технико-экономических волн. По общему консенсусу исследователей пятая волна связана с информационно-телекоммуникационными технологиями — последовательным появлением после Второй мировой войны транзистора, ЭВМ, интегральной микросхемы, персонального компьютера.

Технико-экономическая волна обычно длится порядка 50–60 лет. Вначале появляется какое-то количество прорывных технологий, потом они привлекают внимание бизнеса, туда приходят финансы, возникает переинвестирование (так называемый пузырь), создается множество новых продуктов и рынков, рядовые граждане начинают все это потреблять. Затем пузырь лопается, перегретый рынок сужается, но одновременно происходит переосмысление новых технологических разработок, которые начинают диффундировать в традиционные отрасли, не затронутые началом волны. В тот момент, когда другие отрасли подхватывают импульс, начинается ровное развитие, без переинвестирования, и происходит насыщение всей экономики этим новым технологическим инновационным импульсом. Впоследствии волна естественным образом затухает.


Поделиться